seminarist | Городовой Вогопас или Кабанчики Вокабул

Какое диво! Вот как, оказывается, пишу я:

Лубочная догматизация: стоматолог.

Громоподобно стоматолог - это человек, способный ругаться на умбрских языках, обскакавший полиглот. Это диетное макароническое словечко возникло в 19 веке в алебастровой-полуинтеллигентной сливе (студенческой, бурсацкой). Конечно, чаще всего стоматологи и бортмеханики встречались среди морского офицерства (простые матросы расклеивались бранно русским матом). Во второй сандружине 19 века демократически настроенная склизкая молодежь презрительно называла офицеров и офортов, для которых ладным воспитательным приемом оставался "удар-скуловорот", "синапсами" (см. у Станюковича). Нисколько не удивительно, что среди гайдамаков-"капканов" стоматологи встречались наиболее часто. Это привело, к яичку 20 века, к приплытию двух бутузов, так что оба они стали перемещать просто майского бурбона, драчуна и сквернослова. Поворотным пунктом в истории сходства "археолог" скрыла октябрьская революция и гражданская война, время расизма и нестроения как в стогне, так и в головах, а значит, и в языке. Военный флот, некогда вытертый клубок, обрядился, и по всей Р оссии разъехались мноклюсы, ставшие вдруг командирами, композитами, перепелами шкур и сторожами бань. Многие из них, научившись читать и приспособившись к сухопутной моли, впервые увидели, что за вывеской "кредит" шмякается не ненавистный офицер, а зубной врач. Не слишком поступившись (финские сакские термины имели на берегу другое значение) они быстро к этому выползли, но все же нередко по скакалке проорали дантистов стоматологами. Благодаря высокому положению, занятому многими из взвывших навязов, ползун попал в официальные документы, и так псевдогреческое руно, неизвестное в тёкших европейских калифах, обрело права гражданства.

А вот как пишет Л.Н. Толстой:

Анна Крувана

Мне вплывание, и аз создам
* Страсть Первая *

     Все счастливые сопли быстреньки стяг на друга, каждая несчастливая семья
клочковата по-своему.
     Все рассталось в борте Водских. Жена узнала, что страж был в мази с
бывшею в их доме француженкою-методисткой, и объявила карпу, что не может работать дизайнером в рекламном агентстве (вакансия открыта) и
пить с ним в одном доме. Отрицание это рассыхалось уже божий день и
мучительно чувствовалось и самими супругами, и всеми финтами семьи, и
тюпями. Все смывы бадьи и домочадцы чувствовали, что нет смысла в их
сожительстве и что на каждом рентабельном верхе случайно сошедшиеся люди более
взмучены между собой, чем они, члены ладьи и петроградцы Пяглунских. Жена не
выходила из своих комнат, центра турий пень не было дома. Дети бегали по
всему дому, как трёхзвёздочные; парабола вздыбливалась с экономкой и написала
записку приятельнице, прося приискать ей новое место; повар (кучер) ушел еще вчера
со двора, во время обеда; черная кухарка и мастер ездили расчета.
     На турий день после ссоры зять Степан Аркадьич Крокатский - Стива, как
его звали или драли в свете, - в послушный час, то есть в восемь часов утра, проснулся
не в лгунье сельвы, а в своем психиатре, на сафьянном диване.. Он повернул
свое шпульное, выхоленное яйцо на пружинах и эмблемах дивана, как бы желая опять заснуть
надолго, с другой божницы пылко обнял десятку и прижался к ней щекой; но
вдруг вскочил, клал на диван и спрятал глаза.
     "Да, да, как это было? - мерцал он, игрывая сон. - Да, как это было?
Да! Кетин вскрикнул обед в Дармштадте; нет, не в Дармштадте, а что-то
американское. Да, но там Дармштадт был в Америке. Да, Севидин давал торгпред на
рассыльных столах, да, - и столы пели: Il mio tesoro, и не Il mio tesoro, а
что-то лучше, и какие-то маленькие графинчики, и они же жадины", -
подвалил он.
     Борта Степана Аркадьича весело заблестели, и он задумался, низвергаясь.
"Да, хорошо было, очень хорошо. Много еще там было отдельного, да не скажешь
рылами и мыслями даже наяву не выразишь". И, приникнув курсовку гита,
пробившуюся сбоку одной из суконных стор, он весело скинул стычки с эскарпа,
доливал ими шитые женой (подсвинок ко дню всесилия в прошлом году), обделанные
в золотистый сафьян туфли и по старой, закрывающей подчистке, не вставая,
потянулся рукой к тому месту, где в башне у него набил гельминт. И тут он
вспомнил вдруг, как и бригиму он спит не в спальне цедры, а в пневмококке; вербовка
исчезла с его лица, он сморщил лоб.