Английская Википедия, статья «Гуттаперча», раздел «Применение»:

В 1856 году американский конгрессмен Престон Брукс поколотил сенатора Чарльза Самнера гуттаперчевой палкой.

В Кельнской епархии, — говорит Цезарий, — было два рыцарских рода

многочисленные, богатые, славные и гордые. Один назывался по своей деревне фон Бохайм, другой фон Гýрзених. Они смертельно враждовали между собой, так что ни один человек, не исключая даже архиепископа Кельнского, не мог их примирить, и вражда это постоянно питалась грабежами, поджогами и человекоубийством. Фон Гурзенихи устроили в своих владениях, в лесу, укрепленный дом, не из страха врагов, а чтобы там сходиться, отдыхать и чтобы выходя оттуда нападать на фон Бохаймов. У них был слуга, выросший в семье, по имени Штейнхард, которому они доверили ключи от этого дома. Но он по наущению диавола тайно передал противникам послание, обещая выдать им как своих господ, так и их укрепление, якобы они в чем-то перед ним виноваты. Сперва фон Бохаймы, боясь коварства, не обратили на это внимания, но он послал к ним во второй и в третий раз, так что наконец в назначенный день они вооружились и толпой, из-за страха засады, пришли и встали неподалеку от дома, ожидая слугу. Они еще колебались, когда предатель вышел к ним и вынес мечи своих господ, спавших по случаю полуденного времени. Тогда они вошли в дом, перебили фон Гурзенихов, а Штейнхарда приняли к себе на службу, как обещали.

Но этот несчастный, терзаемый из-за своего гнусного деяния раскаяньем и ужасом, пошел к Апостольскому Престолу, признал свою вину и принял весьма тяжелую епитимию, но не смог ее соблюсти. Тут же вернулся к Папе, возобновил епитимию и снова ее не выдержал.Так он возвращался несколько раз, пока папскому пенитенциарию это не надоело. Желая как-нибудь от него избавиться, он спросил: знаешь ли ты что-нибудь, что сможешь взять на себя в качестве епитимии и соблюсти ее? Тот отвечал: я всегда терпеть не мог чеснок. Уверен, что если поклянусь за мои грехи никогда его не есть, то не нарушу этого. — Иди, — сказал тогда исповедник, — и впредь за великие твои грехи не ешь чеснока.

Вышел тот человек из Города и в каком-то огороде увидел растущий чеснок. Тут же по наущению диавола он возжелал этого чеснока так, что шагу не мог ступить: стоял и смотрел на него, всё больше искушаясь. Разгорающееся желание не позволяло несчастному уйти, но и коснуться запретного чеснока он не осмеливался. Наконец чревоугодие победило послушание, он влез в огород и стал есть чеснок. Удивительное дело — раньше он не выносил его, когда он был ему позволен и тщательно приготовлен, а теперь, нарушая запрет, сожрал сырой и неспелый. Так позорно побежденный искушением, он вернулся в папскую курию в большом смущении и всё рассказал. Возмущенный пенитенциарий прогнал его и приказал больше ему не докучать. Что с ним было дальше, — завершает Цезарий рассказ, — я не знаю.

Один брат-конверз, — рассказывает Цезарий,

— присутствовал на частной мессе. Он лежал, простершись на полу вниз лицом, и во время канона задремал. Вдруг он громко заскрежетал зубами — звук был такой, точно мышь грызет скорлупу ореха. После мессы брат Рихвин, монастырский келарь, прислуживавший священнику, спросил конверза, что у него было такое в зубах? Я, — сказал он, — из-за вас молиться не мог. — Поверьте, — отвечал конверз, — я ел славное мясо. — Где же вы его взяли? — Диавол во время канона приготовил мне полную тарелку мяса. А если не верите, осмотрите доски на полу, где я лежал, и увидите следы моих зубов. И правда, на доске наблюдались следы погрыза. (4:83)

Есть известный рассказ Зощенко «Людоед»:

в большом доме с тысячей жильцов выпускали стенгазету, но ее никто не читал. А потом редактор нанял из соседнего дома поэта-сатирика, и тот начал всех жильцов в газете продергивать, и правого, и виноватого. Кончилось тем, что один из продернутых («Он квартплату в срок не вносит,/ Говорит, что денег нет,/ А замшевую кепку носит/ Сей обнаглевший наш брюнет…») не стерпел, сорвал со стены газету и редакторскому сыну уши надрал. Устроили товарищеский суд, на котором выяснилось, что поэт, которому объектов для сатиры не хватало, на жильцов клеветал, а редактор отказывался печатать опровержение: «Я теперь сам вижу, что про тебя стишки неверные. Но ты как-нибудь эту обиду переживи в своей душе. Я опровержение печатать не буду, поскольку это уронит авторитет моей газеты. Вот, скажут, враньем занимаются, а потом дают обратный ход. Ты есть частное лицо, а мы – общественный орган. Мы важней, чем ты. Проглоти обиду и не подымай шуму». Жильцу выносят общественное порицание, а поэта из газеты увольняют и даже хотят отдать под суд. Всё это опубликовано в «Крокодиле» №13 за 1938 год. Это не может быть политическим намеком?