seminarist: (Seminarist)
выпустил репринтом полный "Сатирикон" и "Новый Сатирикон", с 1908 по 1918 год. И вот такой благодетель нашелся. Издательство "Альфарет" сделало именно это. За 13 томов "Сатирикона" они хотят 660 тысяч рублей, а за 10 томов "Нового Сатирикона" - 580 тысяч.

За 3 миллиона 828 тысяч рублей можно купить полный комплект "Стрекозы" ("Стрекозы"!) в 66 томах.

Они взбесились и издеваются.
seminarist: (Seminarist)
...видели ли вы, как работает так называемый «пылесос»?
Прекрасное, волшебное зрелище.
Как будто одаренный человеческим умом и энергией, нащупывает хобот аппарата залежи пыли. Глядишь: только прикоснулся к ним — и уже сверкает белизной грязное, загаженное место… Ни одной пылинки не оставит жадный хобот, все втянет аппарат своими могучими легкими.
И ни чахотки не знает он, ни даже простого кашля.

Аркадий Аверченко, "Пылесос". Из сб. "Синее с золотом", 1917.

Вот как, вероятно, выглядел этот пылесос (если верить Википедии, домашние пылесосы изобрели в 1907; а в 1913 они уже продавались в Казани):
электрические пылесосы
seminarist: (Seminarist)
Аверченко был человек нецерковный и, кажется, совершенно нерелигиозный; о церковных делах он не написал почти ничего. К тому же, кажется, и по цензурным соображениям фельетоны о церкви печатать было бы нельзя. Возможно, этот пропустили, потому что герой находился в оппозиции к начальству. Герой этот, иеромонах-черносотенец Илиодор Труфанов, был известен скандальными заявлениями для прессы; он был предшественник нынешних протоиереев-ньюсмейкеров.

СТРАШНОЕ ДЕЛО

Илиодор предал анафеме председателя совета министров В. Н. Коковцова, обер-прокурора Синода В. К. Саблера, товарища его В. П. Даманского, а до этого -- царицынского полицеймейстера и директора цирка Никитина.
(Из газет)
Read more... )
seminarist: (Seminarist)
вместе с Гоголем, Державиным, Гиляровским и Чеховым непременно вспомнят Аверченко. Это, однако, недоразумение, и восходит оно, кажется, к одной-единственной книге: "Дюжина ножей в спину революции".

Читая дореволюционные, лучшие рассказы Аверченко, с разнообразной едой сталкиваешься довольно часто. Их действие то и дело происходит в ресторанах, пивных, кавказских погребках и вокзальных буфетах первого класса. Нельзя также сказать, чтобы автор обошел вниманием подаваемые там блюда - из них можно составить неплохое меню. Но если приглядеться, вкус этих блюд писателя интересует довольно мало. Он их перечисляет, а не описывает. Еда, как таковая, совсем ему неинтересна.Read more... )
seminarist: (Seminarist)
Аверченко много сотрудничал с петербургскими и московскими театрами миниатюр. В отличие от большинства его пьес, эта - не переработка рассказа, а написана специально для театра.

ПРОГРАММА КИНЕМАТОГРАФА

Репертуар Московского кабаре "Летучая Мышь".
На сцене полутьма. Направо экран, на который направлен слабый все время дрожащий и мигающий свет.
Налево стулья, на которых несколько зрителей.
Сбоку экрана стоит о б ъ я с н и т е л ь картин.
Он долго откашливается, сморкается, наконец -- начинает:
-- Программа электромагнитного иллюзорно-реалистного кинемабиографа! Настоящий кинематограф -- чудо XX века по Рождестве Христовом!

ОТДЕЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

ЛОВЛЯ БЛОХ В НОРВЕГИИ
(Видовая)

Так называются животные, водящиеся не только в местах для ночного отдохновения трудящих, но и на теле -- причиняющие большое беспокойство жителям этой маленькой энергичной страны! Ловлей этих маленьких юрких животных занимается как стар, так и млад, и хотя охота бесприбыльная (мясо их не употребляется в пищу, а кожа не годится за размером), но тем не менее этих хищников ловят по всему побережью отважные норвежцы, как стар, так и мал.

МАЛЮТКА КИТТИ СПАСЛА,
или
СЕРДЦЕ НЕ КАМЕНЬ, КАК ГОВОРИТСЯ
(Трогательная)

В квартире богатого негоцианца Грибуля все спит, не спят только дерзкие грабители, умыслившие подобраться к Грибулевой несгораемой деревянной шкатулке, в которой последний хранил свои капиталы. И вот уже с ножами в зубах лезут эти два каторжника Жюль и Иван за своим позорным ремеслом. Но Провидение не дремлет! Оно положило на пути разбойников куклу малолетней негоцианки Китти. Увидев куклу, разбойники вспоминают свою молодость и, выранивая из ротов ножи, обсыпают куклу поцелуями. Но тут на шум вскакивает с кроватки малолетняя негоцианка и бросается к разбойникам. Последние хотят ее убить, но потом не хотят ее убить и ласкают малютку, а последняя их. Но прибегают сержанты с револьверами и бросаются на убийц, но малолетняя негоцианка кротко лепечет не надо, не надо, они добрые, и заставляет помириться разбойников с полицейскими. Последние целуются с первыми, а папа Грибуль целует свою милую шалунью. Последняя же целует куклу, спасшую жизнь, и все плачат.

ОТДЕЛЕНИЕ ВТОРОЕ )

ТЕЩА ПРИЕХАЛА!
(Герметический хохот!!).

Узнав, что приезжает теща, Адольф подговаривает слуг, и они отравливают жизнь этой злой Мегеры. Едва она приезжает, как на нее сыплятся несчастья. С крыши на нее падает автомобиль, потом кухарка бросает ее в чан с кипятком, из которого она вылетает, как ошпаренная... потом дети во время сна бьют ее по голове большими железными палками, и все это заканчивается тем, что уговоренная зятем наша теща едет в поле осматривать молотилку, попадает туда головой, которая и отрезывает ей голову под общий смех участвующих.
Не могши вынести этих шуток и издевательств, наша старуха собирает свои монатки и уезжает с первым обнимусом во свояси.
seminarist: (Seminarist)
Оказывается, книга Твена Innocents Abroad, которая в современном переводе И. Гуровой называется "Простаки за границей", до революции выходила под названием "Простодушные за границею". То есть константинопольские "Записки Простодушного" Аверченко, очевидно - отсылка к Твену (Аверченко был его большим поклонником, но читал, разумеется, по-русски).
seminarist: (Seminarist)
заставляющая вспомнить Гоголя:

Что обе дамы наконец решительно убедились в том, что прежде предположили только как одно предположение, в этом ничего нет необыкновенного. Наша братья, народ умный, - как мы называем себя, поступает почти так же, и доказательством служат наши ученые рассуждения. Сперва ученый подъезжает в них необыкновенным подлецом, начинает робко, умеренно, начинает самым смиренным запросом: не оттуда ли? не из того ли угла получила имя такая-то страна? или: не принадлежит ли этот документ к другому, позднейшему времени? или: не нужно ли под этим народом разуметь вот какой народ? Цитует немедленно тех и других древних писателей и чуть только видит какой-нибудь намек или просто показалось ему намеком, уж он получает рысь и бодрится, разговаривает с древними писателями запросто, задает им запросы и сам даже отвечает за них, позабывая вовсе о том, что начал робким предположением; ему уже кажется, что он это видит, что это ясно, - и рассуждение заключено словами: "так это вот как было, так вот какой народ нужно разуметь, так вот с какой точки нужно смотреть на предмет!" Потом во всеуслышанье с кафедры, - и новооткрытая истина пошла гулять по свету, набирая себе последователей и поклонников.

Вот точно так и устроена эта статья. Я не думаю, что существует русский человек со средним образованием, кому при описании Куколки не вспомнился бы Есенин. Но за эту ассоциацию отвечаем мы сами, полученное нами воспитание и образование, а не Есенин и не Аверченко. Надо же понимать, что девяносто с лишним лет назад ассоциации вполне могли быть и другие. Мало ли было в Петербурге поэтов, от которых и имен не осталось? Всё остальное (за исключением, пожалуй, отождествления Мецената с Борисом Башкировым) представляет собой в чистом виде натягивание совы на глобус.
seminarist: (Seminarist)
Вы знаете, почему я сижу и перевожу Аверченко на английский язык? Потому что в квартире разгвал, и его необходимо прибрать. Поэтому критика всячески приветствуется, чтобы мне было неповадно.

Аркадий Аверченко: "Одесситы в Петрограде"

Утро в кафе на Невском, где «все покупают и все продают».
— А! Канторович! Как ваше здоровье?
— Ничего себе, плохо.
— Слушайте, Канторович… чем вы сейчас занимаетесь?
— Я сейчас, Гендельман, больше всего занимаюсь диабетом.
— Он у вас есть?
— Ого!
— И много?
— То есть как много? Сколько угодно! Могу вам даже анализ показать.
— Хорошо, посидите. Я сейчас, может быть, все устрою.
Убегает.
* * *
Наталкивается на Шепшовича.
— Гендельман, куда вы бежите?
— У меня есть дело. Не задерживайте меня. Я продаю.
— Что вы продаете?
— Диабет продаю.
— Диабет? Гм… Много его есть у вас?
— Положим, он есть не у меня, а у одного человечка.
— У какого?
— Вы замечательный наивник! Я, может быть, на этом заработаю — так я ему обязательно должен сказать, чтобы он из-под носу вырвал!
— Вы мне можете не говорить, но я вас заверяю, что вы без меня диабета не продадите.
— Серьезно?
— Он спрашивает! Я вам скажу, что теперь весь диабет проходит через мои руки.
— Кому же вы его ставите?
— Гендельман! Не надо считать меня идиотом. Это настолько мой хлеб, что я вам даже ничего не скажу.
— Ну, хорошо. Так сделаем это дело вдвоем.
— А вагоны?
— Ой, эти вагоны — вот у меня где сидят. Чистое с ними наказание. Ну, у нас, впрочем, есть специалист по вагонам — Яша Мельник.
* * *
— Яша! Здравствуйте, Яша! Вы могли бы достать нам вагонов?
— Под чего?
— Под диабет.
— Что это за диабет?
— Здравствуйте! Только сегодня на свет родились! Диабет есть диабет.
— Может, дрянь какая-нибудь!
— Дрянь? А если я вам покажу анализ — что вы скажете?
— Если анализ есть, так какой там разговор? Вагоны будут.
— Значит, все и устроено!!
— А у кого диабет?
— Это еще пока секрет. Но мне сказано, что я могу иметь его, сколько угодно.
— Почем?
— Что почем? Вы раньше скажите вашу цену, а потом мы уже поговорим о моей цене.
— Слушайте! Вы мне должны рубль на пуд уступить.
— Рубль? Я вам тридцать копеек не уступлю! Вы же знаете, что сейчас диабет с руками отрывается.
— Серьезно?
— Он спрашивает! Вот смотрите: Моносзон! У вас есть диабет?
— Нет.
— Видите? Эй, молодой человек… Как вас… Вот вы, в коричневом. У вас есть диабет?
— Нет.
— Вы видите? Вы расспросите все кафе — и почти ни у кого не будет диабета.
— Хорошо. Мальчик! Дай, милый мальчик, перо и чернила — мы напишем куртажную расписку. Значит, будем работать на проценте. Мои — пятьдесят (я же продаю!), Яше за вагоны — двадцать и вам, Гендельман, за то, что вы найдете нам диабет, — тридцать процентов. Согласны?
— Еще я буду торговаться! Хорошо. Но где же ваш покупатель?
— Я сейчас буду к нему звонить. Мы в три дня это все и покончим! Сделаем хорошие деньги. Яша! Я пойду в комитет звонить, а вы работайте насчет вагонов.
— Уже!
— Алло! Это военно-промышленный комитет?
— Да.
— Слушайте! Вы интересуетесь диабетом?
— Что? Алло, что вы говорите?
— Диабетом интересуетесь?
— Чем?
— Диабетом! Вы только скажите: хотите вы иметь диабет? Так вы его будете иметь.
— Вы — идиот!
— Что? Алло! Разъединили. Это центральная — прямо какой-то бич народов. Центральная? Дайте мне 628-62. Это что такое? Это военно-промышленный комитет? Слушайте… Вы можете через меня очень быстро иметь диабет, — хотите?..
— !!.
— ?!!!
— .!!
— …?!!
— !!.
* * *
Через десять минут Шепшович приближается к Яше Мельнику и Гендельману.
— Ну, что?.. Поговорили с покупателями?
— Гендельман! Скажите мне правду: кто вам сказал, что у него есть диабет?
— Слушайте… Раньше бы я вам не сказал, потому что вы бы из-под носу дело вытащили, но раз мы уже подписали куртажную расписку, так я вам скажу: диабет имеется у Канторовича!
Шепшович со зловещим спокойствием:
— Может быть, вы скажете, сколько у него этого диабету?
— Э-э…Мня…Тысяч тридцать пудов…
— Так-с. И почем?
— Э… семнадцать рублей пуд… Вы же сами понимаете, что раз на рынке диабету почти нет…
— Хорошо, хорошо… Скажите, это цена франко Петроград?
— А то что же!
— Тогда я вам скажу, что вы, Гендельман, не идиот — нет! Вы больше, чем идиот! Вы…вы… я прямо даже не знаю, что вы! Вы — максимум! Вы — форменный мизерабль! Вы знаете, что такое диабет, который есть у Канторовича «сколько угодно»?! Это сахарная болезнь.
— Что вы говорите? Почему же вы сказали мне, что весь диабет проходит через вас?
— А!! Если я еще час поговорю с таким дураком, так через меня пройдет не только диабет, а и холера, и чума, и все вообще, что я сейчас желаю на вашу голову!!!
Odessa in St. Petersburg, by Arkady Averchenko

A morning in a cafe on the Nevsky Prospect, "where everyone buys and everyone sells"
- Ah, Kantorovitsch! How are you today?
- Bad, thank you very much.
- Listen, Kantorovitsch... What is your line these days?
- These days, Gendelmann? Mostly diabetes.
- You have it?
- And how!
- A lot of it?
- What do you mean 'a lot'? As much as you wish. I can even show you the test results!
- All right, you sit here. I'll, maybe, take care of it.
Hurries away.
***
Runs into Shepshovitsch.
- Gendelmann, what's the hurry?
- Got some business. Don't you stop me. I'm selling.
- And what is it you are selling?
- Diabetes, that's what.
- Diabetes? Hmmm... Have you got much?
- Well, for one thing, I haven't got it - but another fellow has.
- What fellow?
- A wonderful naivenik you are! Maybe I was going to make some money on it - and now I must tell you, so you can pull it from under my nose!
- Go ahead, don't tell me, but I assure you, without me you won't sell a single diabetes.
- Are you serious?
- You asking me? I'll have you know, these days all diabetes goes through me.
- Who do you supply it to?
- Gendelmann! You must think I am an idiot. This is so much my bread and butter that I just won't tell you nothing.
- All right - so let's do it together.
- And the freight cars?
- Oy, those freight cars - horrible pain in the neck. However, we have a freight car specialist here - Yascha Melnik.
***
- Yascha! Good morning, Yascha! Could you, maybe, find us some freight cars?
- For which?
- For diabetes.
- What's that - diabetes?
- What? Were you just born today? Diabetes is diabetes.
- It is maybe some rubbish?
- Rubbish? And if I show you the test results - what will you say?
- If you have test results, then no problem - you'll get your freight cars.
- So - all is settled!
- But who has this diabetes?
- That is yet a secret. But I was told I could have as much as I wish.
- And the price?
- The price of what? You first must tell me your price, then we'll talk about my price.
- See here. You must give me a discount - a rouble per bushel.
- A rouble? I won't give you thirty kopecks. Don't you know, these days diabetes sells like hot cakes.
- Really?
- He is asking me. Look here: Monossohn! Do you have diabetes?
- No.
- See? Hey, young man... What's your name... You here, in brown. Do you have diabetes?
- No.
- Did you see that? Ask anybody in this cafe - almost no one has diabetes.
- Very well. You, boy! Bring us, my dear boy, a pen and ink - we are going to sign a brokerage agreement. So, we'll be working on percentage. Fifty for me (I am selling, right?), Yascha gets twenty for the freight cars, and you, Gendelmann, get thirty for getting us the diabetes. Do you agree?
- Why should I haggle? Very well. But where is your buyer?
- I am going to ring them up right now. We'll wrap it up it in three days. Make some good money! Yascha! I'll call the committee, and you go work about the freight cars.
- Already.
- Hello! Is this the Military Industrial Committee?
- Yes.
- Listen here - are you interested in diabetes?
- What? Hello, what are you saying?
- Diabetes - are you interested?
- In what?
- In diabetes! Just say - do you want to have diabetes? Then you can have it!
- You are an idiot!
- What? Disconnected... Hello, Central! That Central is some scourge of nations. Central! Give me 682-62. What's that? Is this the Military Industrial Committee? Listen here... You can get diabetes very fast through me - you want it?
- !!.
- ?!!!
- .!!
- ...?!!
- !..
***
Ten minutes later Shepshovitsch is walking towards Yascha Melnik and Gendelmann.
- Well?.. Did you speak with the buyers?
- Gendelmann! Tell me the truth - who told you he had diabetes?
- Listen... I wouldn't tell you before, because you'd pull this business from under my nose, but since we signed a brokerage agreement, I don't mind telling: it's Kantorovitsch.
Shepshovitsch, ominously calm:
- You can maybe tell me, how much diabetes he has?
- Eh... Hm... Thirty thousand bushels.
- Well, well. And the price?
- Hmm... Seventeen roubles a bushel. You must understand that since there is practically no diabetes on the market...
- Well, well, well. Carriage paid to St.Petersburg?
- What do you think - it isn't?
- Then let me tell you, Gendelmann, you are not an idiot - oh, no! You are more than an idiot! You... You... I don't even know any longer what you are. You are a maximum! A down and out miserablean! Do you even know what is this diabetes that Kantorovitsch has 'as much as you wish' of?! It's an illness! A disease!
- What? Then why did you tell me all diabetes goes through you?
- Why?! Because if I talk to a blockhead like you for another hour, it won't be just diabetes that goes through me - it will be plague, cholera, leprosy and everything else I now wish on your head!
seminarist: (Seminarist)
В рассказе Аверченко "Американцы" издатель журнала обсуждает с секретарем, как привлечь подписчиков:
Значит: «не щадя затрат и идя на встречу интересам публики, редакция решила дать ряд премий, стоящих в отдельной продаже 27 рублей 55 копеек. I) „Альбом красавиц“. Это изящное издание явится лучшим украшением домашнего очага и своими грациозными формами будет веселить глаз всех любителей женской красоты — лучшего, чем украсила вселенную мать-природа. Перед подписчиком пройдёт ряд лучших красавиц, стоящих в отдельной продаже 8 рублей.
Благодаря многоуважаемому юзеру [livejournal.com profile] humus теперь всякий, даже совсем ни на что не подписанный читатель может видеть, как выглядели такие альбомы.
seminarist: (Seminarist)
Оказывается, в начале нулевых на канале "Культура" шел симпатичный сериал "Недлинные истории" по коротким рассказам наших и зарубежных юмористов. На Ютубе есть немного, на других сайтах - тоже, а всего, говорят, было 52 серии. Вот на удивление неплохая экранизация Аверченко - "Подмостки" (увы, качество видео - на удивление плохое):

А вот знаменитый "Маляр" Тэффи - архетипический разговор с Экспертом:
seminarist: (Seminarist)
"Русская история". Как студент, гуляя в поле, повстречал толпу крестьян, и как крестьяне, приняв за опасного колдуна, студента убили. "Били долго, а потом утопили в реке". Его можно принять за шаблонное обличение свинцовых мерзостей русской жизни, но если приглядеться внимательней - мороз по коже. Потому что мужики-то в рассказе - мертвые. Покойники. Неуважай-Корыто и Коровий-Кирпич - все из списка помещицы Коробочки. Сразу становится ясно, отчего Нижняя Гоголевка так называется. Студент, собирая "растения" (что за растения он собирал, автор красноречиво умалчивает), невзначай переходит границу мира мертвых, и его постигает незавидная участь Хомы Брута.
seminarist: (Seminarist)
Я недавно цитировал Шкловского ("Эйзенштейн"):

Один из журналов создал памятник Аркадию Аверченко. Назывался тот полутолстый журнал «Аргус». Редактором его был Василий Регинин.
Однажды журнал вышел с красочным, как теперь говорят, портретом Аверченко на обложке.
Аверченко на портрете был одет в соломенную шляпу. Внутри каждого номера закладка – картонка желтого цвета с прорезанным отверстием, это было похоже на поля канотье. Журнал нужно было свернуть, продеть сквозь картонку, и получалась цилиндрическая скульптура в шляпе.
Это был условный недолгий памятник.


Вот как выглядел этот "памятник":
Аргус памятник Аверченко

Это украдено с сайта Виктории Миленко "Аверченко и мир".

Вот еще с того же сайта - уникальное: Аверченко, изображенный Йозефом Ладой, первым иллюстратором "Швейка".
Аверченко Йозефа Лады
Это сборник рассказов о Праге и чехах. На тарелке, конечно, кнедлик, а вот при чем тут лев о двух хвостах - не могу догадаться - Я болван, а лев с двумя хвостами - это герб Чехословакии.
seminarist: (Seminarist)
Несколько лет назад я встретил в чужой ленте упоминание рассказа Аверченко, которго мне прежде читать не доводилось. Я отнесся к нему настороженно - неопытные читатели нередко путают Аверченко с другими юмористами того - или даже нашего - времени. Тем более, сюжет в пересказе не внушал доверия. Лето, жара. Герой хочет спокойно сидеть дома, но жена выгоняет его погулять, потому что это полезно для здоровья. Выйдя на улицу, он влипает в свежий асфальт, вызывая насмешки рабочих: "Прилип, барин, к протувару!". Кое-как освободившись, он попадает под белила, пролитые маляром, а присев отдохнуть на зеленую скамейку, обнаруживает, что она только что окрашена... И т. д. Как-то не в стиле Аверченко, решил я. Балаган какой-то. И вообще, тротуары в Питере были гранитные.

Френды тогда поддержали меня, поместив даже ссылку на рассказ "Юмор для дураков", где Аверченко издевается над такой юмористикой.

Однако вот же - в 10 номере "Сатирикона" за 1908 года этот рассказ присутствует, и автор его - именно Аверченко (Медуза-Горгона - его псевдоним). Прилип барин к протувару.

Под катом - этот самый рассказ. Кажется, впоследствие в книгах не публиковался, убежав, таким образом, недреманного ока Никоненко и Ко.
Летняя прогулка )
seminarist: (Seminarist)
В "Сатириконе" знаменитую рубрику "Почтовый ящик" вел Аверченко под псевдонимом Ave. В 1913 году редакция поссорилась с издателем Корнфельдом. Большая часть сотрудников ушла в "Новый Сатирикон". Старый "Сатирикон" выходил еще несколько месяцев, уже без Аверченко, Радакова, Потемкина и проч., безуспешно пытаясь делать вид, что ничего не произошло. Так вот, "Почтовый ящик" в этом журнале был подписан Cave.
seminarist: (Seminarist)
В 1912 году умер престарелый А. С. Суворин - знаменитый консервативный журналист и издатель, хозяин "Нового времени". На похороны из лиц известных пришли в основном консерваторы - единомышленники. Однако, к немалому удивлению прессы, пришел и Аркадий Аверченко.

Аркадий Бухов потом вспоминал: "Хоронили старика Суворина. На похоронах было много народа, но из писателей прогрессивного лагеря было всего двое-трое, и среди них Аверченко. Нашелся блюститель нравов в лице Иорданского (тогда меньшевик, потом монархист, потом оборонец, теперь полпред), который печатно упрекнул Аверченко в этом. Аверченко ответил ему в "Сатириконе": - На похоронах был, не отрекаюсь. Для вашего утешения могу сказать, что на ваших похоронах буду с еще большим удовольствием."

А правда, для чего он пошел на эти похороны? Суворин и всё, что Суворин олицетворял, нисколько не были ему близки. К "Новому времени" он относился скверно. Лично они, кажется, знакомы не были. Они были люди не только разных убеждений, но и разного происхождения, разных поколений, разного темперамента, у них вряд ли было даже много общих знакомых. Нельзя же, в самом деле, представить, что Аверченко пришел полюбоваться на "труп врага".

У меня есть сильное подозрение, что Аверченко, за предыдущие четыре года совершивший стремительную карьеру - от безвестного конторщика до знаменитого писателя и редактора одного из крупнейших журналов - пошел на похороны Суворина ex officio. Просто потому, что думал, что посещение таких мероприятий входит в его обязанности, как литературной знаменитости и журналиста. Как, допустим, посол одной державы пришел бы на похороны посла другой державы. Возможно, ему представлялось, что "русский писатель" - это такая должность.

Вот из более раннего рассказа:

...вчера в одной из газет перед моим именем я впервые увидел пряное, щекочущее слово: «известный».
Странное слово… Странное ощущение…
Итак – я «известный»…
Неужели?
Я человек по характеру очень скромный и никогда не думал о себе этого…
Ну – пишу. Ну – читают.
Но чтобы все это было до такой степени – вот уж не представлял себе.
И тут же я понял – какую громадную ответственность налагает на меня это слово.
Действительно: когда я был неизвестный – пиши, как хочешь, о чем хочешь и когда хочешь. Ешь, как все люди едят, ходи в толпе, толкаясь, как и другие толкаются, и если на твоем пути завязалась между двумя прохожими драка – ты можешь остановиться, полюбоваться на эту драку или даже, в зависимости от темперамента, – принять в ней деятельное участие, защищая угнетенную, по твоему мнению, сторону.
А в новом положении с титулом «известный» попробуй-ка?!
Когда ешь – все смотрят тебе в рот. Вместо большого куска откусываешь маленький кусочек, мизинец отставляешь, стараясь держать руку изящнее, и косточки от цыпленка уже не выплевываешь беззаботно на край тарелки (скажут – некрасиво), а, давясь, жуешь и проглатываешь, как какой-нибудь оголодавший сеттер.
Съешь лишний кусок, все глазеющие скажут – обжора.
Покажешься под руку со знакомой барышней – развратник.
Заступишься в уличной драке за угнетенного – все закричат: буян, драчун! («Наверное, пьян был!… Вот они, культурные писатели… А еще известный! Нет, Добролюбов, Белинский и Писарев в драку бы не полезли».)
И благодаря этому столько народа, заслуживающего быть битым, останется не битым, что нравы грубеют и жизнь делается еще тяжелее.


Шутки шутками, а что-то в этом было. Если принять эту гипотезу, становится понятным очень многое в его дальнейшей деятельности.
seminarist: (Seminarist)
Лидия Лесная (1889 - 1972) - поэтесса, сотрудница "Нового сатирикона".

Из письма Нине Николаевне Грин (вдове Александра Грина), 1960:


Никого из «сатириконцев» сейчас в Л<енингра>де нет, а если бы и были, вряд ли они могли бы рассказать об Александре Степановиче. При его замкнутом характере, молчаливом и нелюдимом, он почти ни с кем не входил в общение, кроме Аверченко, с которым он часто и даже душевно беседовал. Вспомнились мне два небольших эпизода, о которых расскажу. В этот день у Аверченко не было приемных часов, он зашел случайно. Я работала над правкой материала - делала корректуру, а Аверченко сидел у окна в своем «вольтеровском» кресле и о чем-то оживленно говорил с Грином, тоже случайно оказавшимся в редакционной. Он сидел в своем узюм пальто с поднятым воротником, как обычно, и тихо, серьезно о чем-то говорил. Потом он попрощался и ушел.--

Аверченко подошел ко мне и, вынув из кармана крохотную свою записную книжечку, в которой у него были вписаны бисерным почерком темы фельетонов, рисунков, мыслей для «Почтового ящика», и заглянув туда, сказал:

- Замечательно. Знаете, в каждом из нас есть оригинальные черточки - у Горянского свое, у Агнивцева много всякого такого, у Вас, у меня, но если сложить все эти штришки вместе, - получится Грин. Я говорил с ним и записывал его словечки. И так вдохновился, что стихотворение написал! - Вы? Стихотворение?! — Да! Акростих! И он громко и неудержимо расхохотался, пенсне свалилось, он поймал его на лету. Вот послушайте: «Горят рубины и ниеры».

- Я слушаю. Дальше.
- Дальше нет, это все. Напишите столбиком. Я написала: Горят Рубины И Ниеры.
- Что получилось? - продолжая смеяться, спросил он.
- Если это акростих — получается «Грин». Но что такое «ниеры»?
- Не знаю, спросите у него, когда придет. А слово мое!

Прошло несколько дней, и Александр Степанович пришел, принес материал. Я рассказала ему, что сказал о нем Аверченко, показала «стихотворение». Он прочитал и... улыбнулся. Грин улыбнулся! Необыкновенный случай!

- Но что такое «ниеры»? Его лицо стало серьезным и он ответил спокойно и уверенно: "Вполне понятно". Все сидевшие у стола рассмеялись.
- Мы ломаем голову над этими ниерами, а Вам - «вполне понятно»!
- Конечно, это лучше, чем рубины.

И он ушел. С этого дня «ниеры» получили у нас право гражданства и стали ходовым словом.

- Аркадий Тимофеевич, - говорила я, - был Грин, принес ниеры.
- Отправьте в набор.

О словотворчестве Хлебникова Аркадий Тимофеевич тоже говорил, что это «ниеры». — Может быть, Грин понимает, что это, а я не понимаю. Другой эпизод был трагический. Александр Степанович опять пришел в неприемный день.

- Аркадия Тимофеевича нет?
- Нет. Не знаю, будет ли он сегодня. Отчего Вы такой бледный? Вы больны?
- Нет. Голова трещит. Прощайте.
- До свиданья. Он ушел.

Часа через два появился Аверченко. Он торопливо вынул из кармана рукопись, сказал: «Отправьте в типографию», и собрался, было, уйти, как в комнату вошел бухгалтер.

- Аркадий Тимофеевич, был Грин. Он взял на складе пачку книг, потом пришел в бухгалтерию и сказал: «Вот я взял, мне надо, здесь на 27 рублей», повернулся и ушел.
- Что ж, - сказал Аверченко, - взял, значит ему надо. Спишите. И когда бухгалтер ушел, он тихо добавил, обращаясь ко мне:
- Надо как-нибудь вытащить его из этого заколдованного круга. Он только еще разворачивается. Интересный человек. Сегодня пообедает, а завтра?.. Если он придет, скажите: пусть зайдет в бухгалтерию, ему дадут аванс.

А вот ее статья "Александр Грин в "Новом Сатириконе" для сборника "А. Г. в воспоминаниях современников".: Там об Аверченко не меньше, чем о Грине.
seminarist: (Seminarist)
Виктор Шкловский, "Эйзенштейн":

Один из журналов создал памятник Аркадию Аверченко. Назывался тот полутолстый журнал «Аргус». Редактором его был Василий Регинин.
Однажды журнал вышел с красочным, как теперь говорят, портретом Аверченко на обложке.
Аверченко на портрете был одет в соломенную шляпу. Внутри каждого номера закладка – картонка желтого цвета с прорезанным отверстием, это было похоже на поля канотье. Журнал нужно было свернуть, продеть сквозь картонку, и получалась цилиндрическая скульптура в шляпе.
Это был условный недолгий памятник.
Несколько недель стоял он на всех углах и перекрестках у газетчиков.
Аркадий Аверченко был толст, спокоен, остроумен.
Медленно вырастал, превращался не то в Лейкина, не то в Потапенко.
После Октября он эмигрировал.
Карикатура, принесенная Эйзенштейном в журнал для Аверченко, судя по тому, что мы сейчас имеем в архивах, интересна. Но Сергей Михайлович и в средней школе и в институте по рисованию получал четверки.
Аверченко, посмотрев рисунок, величественно вернул его со словами: «Так может нарисовать всякий».

Виктор Шкловский, "О Маяковском":

«Сатирикон» был странное место. Богом там был одноглазый, умеющий смешить Аверченко, человек без совести, рано научившийся хорошо жить, толстый, любящий индейку с каштанами и умеющий работать. Он уже был предприниматель.
Полный уверенности, мучил он всенародно в «Почтовом ящике» бедного телеграфиста Надькина, который присылал ему стихи все лучше и лучше.
Телеграфист – загнанный, маленький человек – был аттракционом в «Сатириконе».
Бледнолицый, одноглазый, любящий индейку с каштанами Аверченко притворялся, что ему мешает полиция. Он изображал даже, как сам «Сатирикон», нечто вроде отъевшегося на сдобных булках сатира или фавна, грызет красные карандаши цензуры и не может прорваться,
Фавн, объевшийся булками, если бы он сломал карандаши, побежал бы очень недалеко. (...)
Одноглазый Аверченко Маяковского ненавидел. Аверченко уже был сам владельцем журнала «Новый сатирикон».
У него уже были памятники – маленькие, переносные. Для памятника использовался журнал «Аргус». На обложке было напечатано широкое лицо Аверченко и тулья соломенной шляпы. В номер вкладывался кусочек картона в форме полей канотье. Номер сгибался, поля надевались сверху, и цилиндрический памятник, бумажный памятник Аверченко, стоял на каждом углу, у каждого газетчика.
Саша Черный уехал за границу.
В «Сатириконе» были Радаков, Потемкин, и вообще «Сатирикон» – это не только Аверченко. И в то же время у лучших сатириконцев была своя логика – надо сделать из этого талантливого человека Маяковского дело, над его стихами смеются, следовательно, можно делать юмористические стихи.

Евгений Шварц, "Превратности судьбы" (из дневников):

Пришел свежий номер «Сатирикона».

14 декабря
Сначала я рассматривал только рисунки — Реми, Радакова, стилизованных маркиз и маркизов под стилизованными подстриженными деревьями у беседок и павильонов, подписанные Мисс. А затем принимался за чтение. Рассказы Аверченко, Ландау, позже — Аркадия Бухова. Отдел вырезок под названием, помнится, «Перья из хвоста». Рассказы, подписанные: «Фома Опискин», «Оль Д’ор». И так далее, вплоть до почтового ящика. Забыл еще Тэффи, которая печаталась еще и в «Русском слове». Она и Аверченко нравились мне необыкновенно. И не мне одному. В особенности — Аверченко. Он в календаре «Товарищ»[113] числился у многих в любимых писателях. Его скептический, в меру цинический, в меру сентиментальный, в меру грамотный дух легко заражал и увлекал гораздо больший слой читателей, чем это можно было предположить. Саша Черный первые и лучшие свои стихи печатал в «Сатириконе», чем тоже усиливал влияние журнала. «В меру грамотный»… «дух» — нельзя сказать. Я хотел сказать, что он, Аверченко, как редактор схватил внешнее в современном искусстве.

15 декабря
Это был дендизм, уверенность неведомо в чем, вера в то, что никто ни во что не верит.

Странно это. Шварц писал в сороковые годы, в войну, Шкловский - в семидесятые. Такое ощущение, что у обоих к Аверченко какое-то разочарование, будто они ждали от него чего-то, чего он им не дал. Вот Шкловский азартно рисует Аверченко ничтожеством - какой в этом смысл через полвека после смерти? Ведь не было (в то время) и разговора о том, что Аверченко, мол, великий писатель. С кем или с чем он воюет?
seminarist: (Seminarist)
Campo Santo знаменито мраморными памятниками; памятники знамениты своей скульптурой, а так как скульптура эта — невероятная пошлятина, то о Генуе и говорить не стоит.
Впрочем, есть люди, которые с умилением взирают на такие, например, скульптурные мотивы:
(...)
5) Целая композиция: мраморный хозяин умирает на мраморной кровати, окруженный домочадцами; налево господин в мраморном галстуке не то утешает, не то щекочет пальцем даму, возведшую глаза горе.

Аверченко, "Экспедиция в Западную Европу"; Генуя.


Вот он, этот коварный тип гражданской наружности:
Genova-Staglieno-IMG_2002
seminarist: (Seminarist)
что ни скажет, то соврет. Вот Аверченко упомянул Плутарха - промолчи, несчастный! Аверченко этого Плутарха в глаза не видел, читателю от него ни холодно, ни жарко... Но Станислав Никоненко не зря ест свой хлеб - и Плутарх сделался автором "Сравнительных жизнеописаний двенадцати цезарей".

April 2017

S M T W T F S
       1
23 4 5 6 78
9101112131415
16171819202122
23242526272829
30      

Syndicate

RSS Atom

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 20th, 2017 02:01 am
Powered by Dreamwidth Studios